Коллективизация и сталинские репрессии в СССР 30-х годов
В 1931 году папу посадили в тюрьму. Жму было неполных 36 лет. Для нас это была катастрофа. В тюрьме он провел полтора года. Маму тоже посадили, но она сидела гораздо меньше. Когда забирали маму, нас хотели отдать в детский дом. Но нас взяла тетя Франя, она не позволила нас забрать. Без матери мы пробыли месяц, может, полтора. Папа очень много работал, поскольку тогда было мало людей, способных работать. От такого напряжения отец начал терять зрение. Он попал в больницу в Томске. После лечения он вернулся домой, чтобы долечиться, тогда его и забрали. В тюрьме он ослеп. Домой он вернулся в 1933 году полностью незрячим. Умер он в 1937 года. Жму было всего 42 года. Он был очень больной, в том числе у него были больные легкие. В 1937 году очень много людей сажали в тюрьмы. Неизвестно, что было бы, если бы папа не умер. После смерти отца жизнь у нас была очень тяжелая. Мама пошла на работу, но платили ей очень мало. Нашу квартиру конфисковали и нам пришлось снимать жилье. Нас определили в маленький домик, где жила одна старушка, выделив там одну комнату. Об этом узнала одна полька и забрала нас к себе.
Ядвига Барановская
Когда умер Сталин, помню только, что его некоторые жалели, но нам не было его жаль, хотя бы за то, что делали чекисты. Мы вообще не сожалели о его смерти, мы проклинали его. Моего брата в 1937 году забрали. Мама день и ночь плакала. К счастью, брат смог выжить и вернулся. 17 лет провел на Колыме, всю молодость. Когда его забрали, ему было 18 лет. Потом он рассказывал, что его обвинили в том, что он в таком-то там году взорвал мост, но его тогда еще даже на свете не было. Люди, которые с ним сидели, говорили ему: «Казимир – так его звали – ни в чем не признавайся, говори, что ничего не знаешь». В свою очередь тот, кто проводил допрос, сказал: «Мне жаль твою молодость, если не признаешься, тебя расстреляют. Лучше сознайся». И брат подписал протокол. Сразу после этого его отправили в колонну и увезли, а тех, кто не хотел признаваться, в том числе моего дядю и родственников, сразу расстреляли, еще в Томске.        Ой, много людей арестовывали, брали без разбора. Трех моих дядьев забрали и расстреляли в Томске. А арестовывали их по линии НКВД. До сих пор мы не знаем за что. Никто нам не говорил, поскольку, как нам объясняли, это не наше дело. Практически всех поляков позабирали, русских меньше, а поляков, особенно тех, что у костела собирались, всех. Расстреливали в Томске, в Каштаке. Копали ямы и массово хоронили. Но это я по рассказам знаю, сама я этого не видела.
Юзефа Герман
Мужа арестовали в 1937 году. Несколько месяцев мы о нем ничего не слышали. Однажды, едва вернувшись с работы на спичечной фабрике, уселась на кровати, рядом посадила своего двухлетнего сына, как вдруг постучали в дверь. «Вас вызывает НКВД на допрос по делу Вашего мужа». Мне сказали, что я только дам показания, что они знают, что муж невиновен и что я смогу вернуться домой. Я встала, даже ребенка не поцеловала, сказала только, что выхожу и поехала с ними. Так хитростью людей и забирали... Оказалось, что меня посадили. И вообще не вызывали не допрос, просто забрали. Я сидела так с июль по февраль в томской тюрьме, а потом меня забрали на этап и погнали всех нас на север. Не было никакого следствия, только когда нас грузили в вагоны, то дали какие-то документы – на, подпиши, но что мы подписывали, этого никто не знал. Только при попытках реабилитации выяснилось, что согласно обвинительным документам вместе с другими подкладывала бомбы, поджигала склады. А ведь я никогда в жизни бомбы не видела, и складов тоже нет. Я только три года на спичечной фабрике работала. Мужа расстреляли задолго до моего ареста. А сына я нашла только 20 лет спустя. Это был уже чужой человек. Этот момент встречи был самым тяжелым моментом в моей жизни.  
Степаниде Мейран
Из нашей деревни, Петропавловки, в 1938 году забрали 38 мужчин. Всех мужчин забрали: и молодых, и старых, даже семидесятилетних. Нашего отца тоже забрали. Всех как врагов народа. Мне тогда было восемь лет.   Той ночью – дело было зимой, в феврале – когда они пришли в деревню, у папы была ночная смена в охране складов с зерном. Он пришел домой – тогда мы жили еще на хуторе – и говорит маме, что в деревню приехало НКВД и всех мужчин по очереди вызывают в контору колхоза. Жсли бы папа знал, что всех заберут, то он мог бы взять лыжи и скрыться, переждать пару дней в укрытии. Папа не успел съесть завтрак, к дому подъехало НКВД. Вошли и говорят, что должны провести у нас обыск. Мой брат тогда служил в армии, пошел добровольцем. Держал оружие дома. Оружие забрали. Потом пошли на чердак. Наш папа шил из овечьих шкур тулупы. Люди приносили ему шкуры, а он шил. Все это лежало на чердаке, и все забрали.   Их погнали пешком 70 километров в Кривошеино. Некоторые по дороге умерли, у них не было сил идти, к тому же их били конвоиры. Из Кривошеина их погнали дальше в Колпашево, где их и расстреляли.   Напротив нашего дома жил наш дядя, брат отца. Он был портным, ездил по окрестным деревням и шил людям разные вещи. Когда отца забрали, он открестился от родственников. Мы голодали, крапиву ели, а он был богатый, но нам не помог. НКВД его не забрало, поскольку тогда дяди не было дома, он был в другой деревне. Тогда забирали только поляков и латышей, а он поехал работать в российскую деревню. И спасся. А НКВД второй раз уже не приехало.  
Нина Романовская
Всех мужчин забрали, в нашей деревне остались только дети и подростки – не больше 18 человек. Забирали невиновных людей, кто попадался, позже их убивали, а дети оставались сиротами. Именно дети страдали больше всего, потому что их родителей называли врагами народа. Потом другие дети бегали за этими сиротами и к ним приставали, крича: «Твой отец враг, и ты тоже враг!».  
Эдуардия Тябот
Осенью 1937 года, где-то в сентябре, арестовали отца и приговорили его к 10 годам. Отца я не видела все следующие 12 лет, даже не знала потом, где он находится. Из того, что нам рассказывала мама - когда она выходила за него замуж, была очень молодой. Жй было 15 лет, а он был старше ее на 13 лет. Когда его арестовали, ей было около 17. Мы жили в деревне, а его держали в тюрьме в Каменце Подольском, находящемся в 25 километрах. Когда мама приходила к нему в тюрьму, даже охранники смеялись над ней, такая она была истощ?нная: «Чего ты хочешь, девочка?» – спрашивали ее. А она ходила ночами по 50 километров, но отца быстро осудила тройка НКВД и его сослали на Дальний Восток. После этого она ничего о нем не слышала, учитывая, что не было права переписки. Она не знала, жив ли он или нет, поскольку очень многих тогда расстреливали на месте безо всякого суда.  
Мария Завацкая